Речь идет о группе старшеклассников-комсомольцев и отличников, мышление и поведение которых все больше оформлялось в знакомую идеологию сильной личности. «К тому времени они уже увлекались «красивыми» кинолентами зарубелшого производства: супермолодчики, стрельба, погоня, томные блондинки, пьяная жизнь в барах... Переписывали на магнитофонные пленки бьющий по нервам хард-рок, ловили позывные вражеских «голосов». Их привлекала не только музыка. Нездоровый интерес к идеям западного толка обернулся тем, что они стали примерять эти лживые идеи на себя, как примеряли модные курточки «Вранглер».

Но дело даже не в таких крайних формах утверждения себя, когда примитивный культ кулака уже трансформировался в политически опасные и легко распознаваемые «опасные игры» молодежи. Дело в социальных корнях жестокости, на которые своевременно обратил внимание В. Астафьев. В одном из своих интервью писатель пытался выявить не только социальные, но и исторические корни жестокости. «Мы прошли через трудные годы,- говорил он.- Мы победили фашистскую Германию, наших врагов большой кровью, большими жертвами, победили великим терпением народа, лишениями его. Обесценилась человеческая жизнь. А это без последствий не проходит. Может быть только сейчас мы по-настоящему начинаем расхлебывать последствия войны. Вон какое расстояние, но история протекает очень сложно».

В. Астафьев ставит вопрос не только о национальных проявлениях жестокости, но, в частности, и о том, что проявления и формы жестокости, сопровождавшие бытие людей, нашим общественным сознанием «вытеснялись», казались несуществующими. В том же случае, когда рассуждали о жестокости и насилии, это содержание «списывали» за счет «сточных канав» буржуазного общества. Вопрос о жестокости сегодня все больше связывается с конкретно-историческими фактами отечественной истории.