Онтологическим обоснованием такого парадоксального вывода о примате практического разума было отождествление ноумена (т. е. трасцендентного и онтологически суверенного образования) со свободой, волей и причинностью. (Отрицание платонизма как учения, где во главу онтологии ставится чисто структурный принцип, и возвеличивание воли как главного онтологического основания, как нам представляется, парадоксальным образом роднит учение Канта с ветхозаветным волюнтаризмом.)

Кантовская «добрая воля» помимо его желания превратилась в злую волю Шопенгауэра, у которой интеллект служил лишь инструментом. Позднее Ф. Ницше обобщил эту мысль в положении о том, что познание работает всего лишь как орудие воли к власти,- в философии «новых левых» развитие этого тезиса привело к радикальной критике абстрактного мышления как такового, квинтэссенцию которого они видели в духе Просвещения. Таким образом, корни современного антисциентизма восходят к кантовской онтологии и гносеологии,

Деонтологизация природы привела также к тому, что какого бы то ни было онтологического подкрепления лишилось также моральное сознание человека. В утверждении этой линии Кант вел борьбу как бы на два фронта. Первым объектом его критики были клерикальные теории «божественного» происхождения морали. Он писал: «До тех пор, пока практический разум имеет право направлять «ас, мы будем считать поступки обязательными не потому, что они заповеди бога, а будем считать их божественными заповедями потому, что мы внутренне обязаны совершать их». (Впрочем, критикуя христианские доктрины, Кант не замечал, что обожествляя волю, делая ее онтологическим основанием мира, он тем самым отстаивал тезис о том, что в акте свободы, как член умопостигаемого мира, человек становился Богом. Именно здесь, в академически-респектабельных рассуждениях кроется апологетика сатанинского начала в человеке, иррационализм Киркегора и Кириллова в «Бесах» Ф. М. Достоевского.)